Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Батюшка! Все ряды переберет! За что же, родной?

— А за грехи, за немоленье…

— Мы ли, батюшка, не молимся! Кажись, денно и нощно…

— Мало, без усердия, не с чистым сердцем…

— Да я тебе, отец родной, ладану четверик поставлю росново, жги, кури темьяном-то Божьим до неба…

— Так-то так, да все не то…

— Свеч тебе надобно? Да я тебе свеч поставлю лес целый, бор бором…

— Оно точно…

— А колокол хошь? В тыщу пудов вгоню…

— А может, Бог и смилуется… Только этот самый пифик говорит отцу Мардарью: за чужие-де грехи Москва понести должна. Еретик-де сидит у вас в Чудовом…

— Кто ж он, отец родной?

— Амвросий, слышь, архиепископ…

— То-то мы слышали, не русской он веры, слышь, а малороссийской, из волох родом…

— Это точно… Не архиерей он Божий, а Оброська-еретик…

— Ох, грехи, грехи!

— Вот нам, церковным попам, служить не велит, народ от веры отгоняет… Вот что пифик сказывал.

— Да растолкуй ты мне, Христа ради, батька, кто ж этот фифик-то самый? Святой муж, что ли? Не пойму я что-то…

— Все это от темноты…

— Знамо, от темноты… Да где ж нам свету-то взять? Только от вас, попов, и светимся…

— А он нас гонит, Обросим-то архиепископ.

— За что же гонит-то?

— А ради своей корысти, чтоб его церковникам жирнее было… Оттого Бог и мор наслал на нас.

Так «гулящий попик» недалеко от Варварских ворот, стоя у одной лавки Юхотного ряда, проповедывал невообразимые нелепости толстому купчине с мочальной бородой и этими нелепостями ужасал своего доверчивого слушателя так, что того бросало и в жар, и в холод. Не было басни, самой невозможной, но только приправленной непонятными словами вроде «пифик», или «чудо», или «знамение», или «во образе старца» и т. п., которой бы не поверил народ, и та из его интеллигенции, которая сидела по Юхотным да Сундучным рядам. А теперь эти росказни вертелись или около «мору», или около будущего «каменного дождя», или же ожидаемой «огненной реки» — и всё напряженно слушало ораторов вроде «гулящего попика». А «гулящий попик» представлял собою олицетворение того неудовольствия, которое с каждым днем росло все более и более среди бедного и заштатного духовенства на архиепископа Амвросия, решившегося изгнать из Москвы «наемное священство». Преосвященный тем энергичнее приступал к этому делу, что видел, как народные скопища, руководимые гулящими попами, способствовали распространению заразы: больные и зараженные выползали на площади, чтобы присутствовать на молебствиях, терлись около здоровых, заражали своим иконоприкладством и лобызанием крестов, и эти иконы и кресты, к которым прикладывались после них здоровые, и разносили по домам и по всему городу смерть…

Пресечь это исторически окрепшее на московской почве зло не было никакой возможности: скорей Москва-река потечет вспять, чем Москва-город пойдет вперед, поступится своими историческими привычками. Да и как искоренить это зло, когда и народ, и сидельцы, и купчины всевозможных родов, и сами попы, все это воспиталось на одном молоке, все это одинаково верит и «пифику» какому-то, которого никто не видал, и «каменному дождю», и «огненной реке», и «жупелу», и «старцам в сониях»!.. Амвросий, не понимая московского человека, для которого кричание молитвенное и каждение ладоном до неба и оглушительное колокольное словословие, та же «широкая Масленица», старается вместе с Еропкиным вытеснить с улиц и площадей «гулящих попиков» с их блеющею до неба паствою, а вместо этих попиков выползают на торжища настоящие попы, ставленные, хиротонисованные, и литургисают во всю ивановскую… «Мерзкие козлы, и попами их грех назвать!» — кричит с негодованием самовидец московских оргий Бантыш-Каменский, племянник Амвросия и отец историка. — Мерзкие козлы, оставив свои приходы и церковные требы, собирались тут же на площадях, с налоями, делая торжища, а не богомолье…

А между тем Амвросий, ратуя против всесильного Охотного ряда, не видел, что этим он скопляет над собою и над всей Москвой страшный горючий материал… Он не видел, что сера уже клокотала под землей… По улицам уже ходили рассказы о «сониях», о «пификах», о плачущей иконе… Имя «нерусского» архиерея начало повторяться чаще и чаще… А тут мор! Тут война с турками, с волохами, а архиерей сам волох!.. Взвыли бабы, московская сила…

— У него, матыньки, келейник — запорожец во какой! Сама видела…

— С косой, мать моя, и табачище жрет…

— Дай родня-то у него все волохи, черномазые такие…

— Вон у него в Воскресенском брат архимандритом, Никоном называется, настоящий Никонишко-табашник…

— А там, мать моя, к попу Мардарью пифик, сказывают, приходил…

— Какой пифик, родимушка?

— А страшный, коленками назад.

— Владычица матушка! Укрой от глада и мора…

И стоном стонет Москва от своей глупости… А между тем мор не унимается… Народ начинает озорничать, нет-нет да придерется к чему-нибудь или к кому-нибудь, да в салазки, да за волосы, и пошла потасовка на улице… А уж «чужой» и не подвертывайся: свои собаки грызутся, чужая не мешайся, разорвут…

Вон от Троицы-на-рву мимо Винных рядов мастеровые несут покойника… Хмурые такие лица… «Гулящий попик» уже впереди, вытащил из-под монатейки крестик, забыл о «пификс» и уж козло-гласует: «житейское м-о-о-ре!..»

У кизлярского погреба, пригревшись на солнышке, сидит армянин-погребщик и, вероятно, вспоминая о своей далекой родине, монотонно повторяет сочиненную им на национальный мотив песенку:

Адын Сунджа, адна Терык,

Адын Сунджа, адна Терык…

— А! Нехристь поет!.. Не видит рази покойника!..

Бац в ухо! Ошеломленный армянин хватается за ухо, за щеку…

— За што били! За какой вин!

— Вот за какой, некрещеная рожа! Не видишь…

— Лупи армяшку!

И еще в щеку! Бедный армянин кубарем скатывается в свой погребок… А процессия продолжает двигаться дальше как ни в чем не бывало… А «житейское море» тянет за душу, тоску наводит…

В тот же день, возвращаясь из своих разъездов снова Варварскими воротами, веселый доктор вдруг велел своему вознице остановиться. Что-то на площади привлекло его внимание…

По площади шел солдат, лицо которого особенно резко бросилось в глаза своими густыми бровями. Рядом с ним бежала собачонка, постоянно забегавшая вперед и заглядывавшая в глаза своему спутнику. Солдат, видимо, рассуждал о чем-то, обращаясь к собачонке, а собачонка, казалось, понимала его.

— Ба-ба! — пробормотал-доктор. — Да это, кажись, старый знакомый… Да и собачонка наша.

Солдат поравнялся с доктором, продолжая разговаривать с собакой.

— Эй служба! Здорово! — закричал доктор.

Солдат остановился, а собачонка разом весело залаяла и приветливо замотала хвостом.

— Али не узнаешь азовца, Рудожелтый Кочет? — улыбался доктор.

— Ах, ваше благородие! Как не узнать